Почему зависимость редко касается только одного человека, зачем в реабилитации заново учатся выстраивать отношения и почему возвращение к обычной жизни может оказаться сложнее самого отказа от веществ? Об этом СИА-ПРЕСС поговорил с психологом, психотерапевтом, руководителем общественной организации «Чистый путь» Евгением Садовниковым, чью практику социальной реабилитации отметили на федеральном конкурсе.
− Вы получили федеральную награду за практику социальной реабилитации. Хотелось бы узнать, в чем она заключается простыми словами. Что происходит с человеком после того, как он закончил медицинский этап лечения?
− Медицинский этап лечения − это только первый этап, чтобы выйти из сложного состояния после употребления. И работа в реабилитации только начинается на этом. Нас интересует несколько вещей. Самая главная цель − чтобы человек постепенно вернулся к обычной жизни, воздерживаясь от психоактивных веществ. Это большая цель, потому что люди живут по-разному, и возвращаться в привычный ритм иногда сложно.
Поэтому социальная реабилитация − это процесс восстановления в разных сферах жизни. Начиная от режима дня и заканчивая исследованием своего внутреннего мира. Мы много времени посвящаем работе с эмоциями и чувствами. Не только обучаясь навыкам справляться с влечением к веществу, но и выдерживать напряжение. И, разумеется, выстраивать отношения с другими. Ключевая идея − это, конечно, ответственность за собственные эмоциональные состояния и решения. Чтобы человек научился и о себе заботиться, и другим не мешать жить. Внутренний мир нас тоже интересует, потому что одна из ключевых вещей – тревога и чувство одиночества. Что со всем этим делать внутри себя? Это глубокое исследование, важно научиться с этим справляться.
Важно еще сказать, что у человека происходит много потерь в социальных отношениях, в социальной жизни. Иногда очень много потерь. И человек порой даже не понимает из-за чего это все случилось. Когда приходит в себя − начинает понимать. А как это восстановить − уже не знает. Все эти контексты нужно увидеть, понять и присвоить себе, принимая на себя ответственность за это. А на выходе − реализовать это в обычной жизни. Это большая работа.
− Хотелось бы подробнее понять сам инструментарий. Это тренинги, какие-то занятия или больше индивидуальная работа с каждым человеком, который приходит к вам на реабилитацию?
− Разумеется, это и индивидуальная работа, и работа в группе. Очень много инструментов есть для того, чтобы с этим и познакомиться, и присвоить. Конечно, есть темы, которые можно реализовать только в группе. Где еще дадут качественную обратную связь, чтобы представление о себе сформировалось?.. И так станет понятно, какой я и как ко мне относятся окружающие. История у каждого своя, и индивидуальный разбор этой истории тоже необходим. Почему человек начал употреблять?.. Почему человек потерял чувство безопасности?.. Специалисты ведут многослойную работу. Но каждому придется самостоятельно осваивать базовые инструменты для жизни.
− Ваша практика получила федеральную награду. Значит, она чем-то отличается, в ней есть какая-то особенность. В чем, на ваш взгляд, эта «изюминка»?
− Я думаю, как раз то, о чем я сказал, − индивидуальный подход. Наверное, это и есть изюминка. Есть ключевая вещь − мы стараемся по-человечески относиться к людям. Когда человек помогает человеку, когда мы выстраиваем человеческий контакт и человек греется в этом контакте, он постепенно оживает. Это такие росточки, которые нужно первое время поливать. Они обязательно прорастут. Растение умеет питать себя и укреплять свои стены. Важно, чтобы его иногда поливали.
Разумеется, мы закладываем и принципы для жизни. Честность, например. Иногда человек даже не знал, что такое принципы. Мы закладываем важные идеи, которые можно внутри себя закреплять. Заботиться о себе и других, любить, обращаться за поддержкой. И, конечно, это возможно только тогда, когда общаешься по-человечески.
− Почему одного желания «завязать» обычно недостаточно? Что чаще всего мешает человеку удержаться после реабилитации и в какой момент особенно велик риск срыва?
− К сожалению, риск рецидива велик всегда. Что мешает?.. Мне кажется, ему все мешает. По крайней мере, человеку так кажется. Другое дело − как внутри него сформировалось это желание «завязать». Знаете, бывает, что человек понимает, что ему нужно прекратить употреблять, но пока он еще не понимает, хочет ли он этого. Это такой первый шаг. И на этом первом шаге мы проводим большую подготовительную работу. Потом проходит время, и человек начинает чувствовать, что ему уже хочется воздерживаться. Он переживает это прощание с веществами, с желанием употреблять, понимает, что ему больше нельзя. Отгоревать это непросто. Тогда риск рецидива становится меньше.
Основная проблема − это эмоции, внутренние эмоциональные сложности. Человек должен научиться с ними справляться при помощи ведения внутренней работы и поддержки других людей. Желательно людей, которые могут его поддержать.
Скорее можно описать, что провоцирует рецидив. Тут, конечно, и окружение, и те, кто рядом. Близкие тоже должны быть готовы к тому, что будут перемены. И перемены должны случиться во всей семейной системе.
Я, знаете, к рецидивам отношусь довольно нейтрально, может привык. Не считаю, что это какая-то трагедия. Это значит, просто что-то сделали, а что-то недоделали. И не только мы, но и сам человек. А иногда и близкие. Тогда нужно возвращаться и еще раз смотреть, что произошло и почему. Если принятие воздержания уже было, гораздо проще это анализировать. А если человек пока только на первом уровне принятия того, что он болеет, тогда, конечно, придется работать и многое делать заново. И здесь поддержка окружения имеет очень большое значение.
− Некоторые специалисты говорят, что близким зависимого помощь нужна не меньше, чем самому человеку на реабилитации, потому что они тоже сталкиваются с тревогой, чувством вины, созависимостью и другими психологическими проблемами. Насколько это верно?
− Все так. Для меня работа с семейной системой стала естественной. И мне трудно кого-то упрекать в большей степени, если бы я этим занимался в таком ключе. Почему так? Близкие живут приблизительно в таком же состоянии, только без употребления. Они тоже постоянно тревожатся, пытаются избежать кризиса и перемен. Прячут последствия употребления близкого человека, берут на себя больше ответственности, чем им положено. И это не способствует тому, чтобы человек остановился. У близких очень много вопросов без ответов, и поэтому вся семейная система подстраивается под зависимость. Иногда это называют созависимостью.
Если говорить про внутреннее состояние человека, то сложности у родных и близких часто похожи: тревога, стресс и, самое главное, неспособность справляться с неопределенностью внутри. Им так же одиноко. И им тоже нужна поддержка. У нас есть еженедельные лекции для родственников. Когда эта неопределенность зашкаливает, стресс накапливается и неизбежно случается кризис, близкие начинают обращаться за помощью.
− Это можно назвать синдромом спасателя?
− Можно и так назвать, но, знаете, часто вешают ярлыки: созависимость, зависимость. Может быть, это и похожие вещи, но важно прежде всего помочь близким. Им важно понять две простые вещи. Нужно перестать включаться. Иногда это очень сложно. Но важнее научиться разделять, где моя ответственность, а где не моя. К этому тоже нужно прийти постепенно, не сразу. Если бы специалисты могли сказать три волшебных слова и человек сразу понял, где его ответственность, а где нет, наверное, это было бы здорово. Но так не бывает. Люди привыкают ко всему этому стрессу. Перестают себя понимать. Поэтому с ними тоже нужна регулярная работа. Все происходит постепенно. И тогда появляются эти границы. Быстро не бывает.
− Можно ли вообще говорить о полном выздоровлении от зависимости? Или человек скорее учится жить так, чтобы не возвращаться к употреблению?
− Хороший вопрос, потому что все зависит от того, с какой точки зрения смотреть. Для меня выздоровление человека начинается, скажем так, после двух-трех лет ремиссии. Тогда уже можно работать с ним глубже, разбирать более сложные внутренние истории.
Первые два-три года − это еще довольно ранний этап. Если серьезно и глубоко к этому подходить, абстинентный синдром может проходить долго. Когда человек воздерживается, допустим, семь-восемь лет и у него все меньше и меньше влечения к веществу, это значит, что он все делает правильно, он выздоравливает и у него все хорошо.
Выздоравливать − это не только прекратить употреблять. Это еще и свою жизнь в порядок привести, научиться принимать решения и брать на себя ответственность за эти решения. Перестать ждать и начать самому к чему-то стремиться. Может быть, даже создать семью. И самое главное − не разваливаться на ошибках и неудачах, выдерживать это разочарование внутри себя. Вот что такое выздоровление зависимого человека.
Занимаясь психологической работой, мы стараемся показать человеку перспективу и дать понять, что поддержка возможна всегда и на каждом этапе выздоровления. Если человек понимает, что он может получить эту помощь в любой момент, ему гораздо проще жить и не возвращаться к употреблению. И еще важно научиться получать удовлетворение, радость и удовольствие от жизни. Тогда это можно назвать выздоровлением. А сколько лет нужно и когда человек считается здоровым − это уже другой вопрос. Это моя точка зрения. С медицинской точки зрения подход может быть другим. Для меня глубина этого вопроса всегда лежит в плоскости отношений с другими людьми. Если человек налаживает отношения с родителями, членами семьи, ему гораздо легче, что называется, уйти в ремиссию. Вот здесь глубина. Он принимает решение жить самостоятельно, без мамы, без папы, без бабушки или супруга. Жизнь становится ему понятнее. И радостей от этой жизни намного больше.
− Можно ли сформировать сегодняшний портрет зависимого человека в Сургуте? Кто чаще приходит за помощью и с какими жизненными историями?
− Портрет зависимого не меняется. Я больше 20 лет работаю, и он, в общем-то, не меняется. Первый критерий − это его семейная система, где есть гиперопека. Когда родители продолжают нянчиться с человеком и после того, как он становится взрослым. Не происходит этой трансформации. Более того, зависимый человек очень часто потом презирает родителей или тех, кто рядом, за то, что они в свое время не дали ему развиваться, и сейчас приходится тратить на это время. Вот в чем конфликт детей и опекающих родителей. И не всегда это именно родители. Иногда, к сожалению, это супруги.
Второй портрет − противоположный: полное отсутствие поддержки. Когда человек изолирован, не знает и не понимает, что с другими людьми можно и нужно общаться, как принимать поддержку и как развиваться.
Вот такой классический портрет зависимого человека. Если сравнивать эти группы, гиперопекаемых, наверное, больше, чем одиноких и изолированных.
Что касается веществ, я бы не стал их подробно описывать. Но наркомания очень сильно изменилась. Даже в Сургуте за последние 15 лет она поменялась принципиально. Если раньше были люди, которые приходили сами и говорили: «Да, мне нужна помощь, помогите мне, пожалуйста», то сейчас таких почти нет. Раньше, условно говоря, треть могла сама прийти за помощью. Сейчас, может быть, один из пятнадцати или двадцати обращается самостоятельно. Чаще всего за помощью приходят близкие. И мы уже вместе думаем, как человеку помочь. То есть работа начинается с родственников. Это принципиально отличается от того, что было раньше.
Сами зависимые при этом живут, работают, платят ипотеки, ведут какую-то часть социальной жизни. Вещества сильно изменились. Сейчас они какое-то время позволяют человеку сохранять внешнюю социальную жизнь. Но это не происходит бесконечно. Достаточно быстро человек начинает терять социальные функции. Иногда возврат потом невозможен или требует очень большой работы. Вот в чем проблема современных веществ.
− А молодых к вам много приводят? Какая возрастная категория встречается чаще?
− Я бы сформулировал так: их не приводят. Родственники создают условия, чтобы они сами захотели обратиться. Мы на это и работаем. Если говорить про возраст, мы работаем со всеми. Я бы не выделял какую-то одну группу. Больше зависит от ситуации в жизни человека. Но, допустим, от 18 до 35 лет − это молодые. Люди 40-50 лет встречаются, но реже.
− Что происходит после выхода из реабилитационного процесса? Насколько сложно человеку снова встроиться в обычную жизнь, найти работу, восстановить отношения, вернуться к семье?
− После выхода из реабилитационной программы мы, конечно, предлагаем остаться с нами, приходить на постреабилитацию и постепенно вливаться в жизнь. Мы называем это постреабилитационный патронат. У человека часто появляется довольно устойчивая идея: он получил много инструментов, достаточно качественных, чтобы быть эффективным в коммуникации и в отношениях, и ему хочется реализовать все это сразу. Но это как раз может быстро закончиться провалом. Когда перемен слишком много, голова кружится. А сразу все изменить не всегда возможно. На адаптацию понадобится время. И на этапе постреабилитации мы предлагаем оставаться с нами, чтобы она проходила мягче. Всегда можно прийти и обсудить, что происходит в жизни, где-то включиться в помощь другим. Когда помогаешь другим, начинаешь чуть лучше понимать и себя.
В других сферах жизни тоже не все сразу складывается. Я иногда подшучиваю: «Хочешь все и сразу − получишь ничего и постепенно». Они смеются. Важно, чтобы постепенно начало получаться и с работой. Потому что у человека обычно не просто был перерыв, у него еще и репутация часто не очень. Поэтому социальная адаптация требует психологической поддержки.
Мы активно работаем с городскими структурами, которые помогают и с трудоустройством, и с обучением. Восстановление социальных связей тоже не всегда проходит гладко. В семейных отношениях приходится принимать много новых решений. Если родственники включаются в этот процесс, например, супруги начинают понимать, что грядут перемены, и готовятся к ним, тогда все складывается гораздо лучше. А если родственники не готовы и занимают позицию: «Вот вам сломанный человек, почините его, а со мной все в порядке», тогда гораздо сложнее. Иногда люди после этого даже расстаются. А иногда, наоборот, создают крепкие семьи, рожают детей. У нас таких случаев очень много.
− Вы сказали, что работаете с зависимыми людьми больше 20 лет. Как психолог выдерживает такую работу, где результат не всегда быстрый и устойчивый, а также бывают срывы?
− По-разному себя ощущаю. Но точно могу сказать, что у нас есть команда, которая работает на результат. Эту награду я полностью разделяю с командой, потому что это не мой личный успех. Это работа большой команды, где трудятся профессионалы. Мы очень стремились к тому, чтобы показывать результаты. Я рад, что нас заметили и оценили на государственном уровне.
Выдерживать помогает команда, профессиональная работа, поддержка коллег. Потому что действительно бывают сложные случаи. Эмоции захватывают и специалистов, и мы создаем структуры, которые нас поддерживают. У нас внутри много обсуждений: как помочь, как поддержать коллегу, когда захватили эмоции.
Еще очень помогают принципы в работе. И, конечно, самое главное, на что мы опираемся, − наши ценности. Мы стараемся делать свою работу по-честному, профессионально и получать от нее удовольствие. Помогает и понимание границ компетенции: это наша проблема или не наша, можем мы помочь или не можем. У нас работает большая команда: доктор, клинический психолог, социальные работники. Также равные специалисты, это отдельная должность, когда люди, которые уже прошли этот путь, помогают другим.
Помогает профессиональное общение с коллегами, постоянное обучение. Мы проводим обучение внутри, направляем специалистов в другие институты повышать квалификацию.
Обратная связь тоже очень вдохновляет. Когда нам пишут отзывы, рассказывают свои истории успеха, приезжают, благодарят − это поддерживает уверенность в том, что мы все делаем правильно.
