16+
Больше новостей

Да, время от времени 8.2%

Да, постоянно 1.9%

Нет 88.6%

Не знаю 1.3%

Всего голосов: 158

реже 62.7%

чаще 4.5%

как обычно 31.3%

не знаю 1.5%

Всего голосов: 134

Да 24.8%

Нет 64.1%

Не знаю 11.1%

Всего голосов: 117

Больше опросов

«Ни один человек в мире после констатации смерти мозга на сегодняшний момент не ожил» // ВИДЕО, АУДИО, ТЕКСТ

Онлайн-конференция с главным хирургом Сургутской окружной клинической больницы Владимиром Дарвиным и руководителем Центра координации органного донорства Михаилом Лысаком

Владимир Дарвин. Фото Ирины Швец
Владимир Дарвин. Фото Ирины Швец

В эфире siapress.ru обсуждалась крайне интересная тема – трансплантация органов человека, программу которой начинает Сургутская окружная клиническая больница.

Как развивается трансплантация органов в России? Какие модели согласия на донорство органов существуют? Какие медицинские и этические вопросы при этом встают перед людьми и врачами? И зачем это нужно жителям Сургута и Югры – на все эти вопросы ответили главный хирург Сургутской ОКБ, доктор медицинских наук Владимир Дарвин и руководитель Центра координации органного донорства Михаил Лысак.

Юрий Нуреев: Добрый день, уважаемые пользователи сайта siapress.ru! Сегодня поговорим о такой интересной и серьезной сфере нашей жизни как донорство, причем не простое, а донорство органов. К нам сегодня пришли два гостя: слева от меня находится Владимир Дарвин, главный хирург СОКБ. Справа – Михаил Лысак, руководитель Центра координации органного донорства СОКБ. Повод достаточно серьезен, для того чтобы вас пригласить к нам, касается того, что у нас в округе наконец-то начнется практика пересадки органов людям. Давайте как раз об этом и поговорим. Как я понимаю, сейчас начнет действовать особая целевая программа, просьба о ней сказать несколько слов.

Владимир Дарвин: Не секрет, что уровень и качество оказания медицинской помощи отличается у нас в лучшую сторону, если смотреть по отношению к другим регионам. На самом деле наш регион, не смотря на благополучие в отношении здравоохранения, этого вида помощи, к сожалению, у нас не имел. Поэтому правительством, департаментом здравоохранения была поставлена перед нами задача «поставить на колеса» этот вид оказания помощи жителям нашего региона. И мы проходим такой этап становления сейчас: разработана программа, подпрограммы, пошаговые алгоритмы, дорожные карты, в которых все четко прописано, когда, как и что мы должны сделать. И вот мы работаем в соответствии с этой дорожной картой. В СОКБ тоже создана соответствующая программа и дорожная карта.

Ю.Н: Получается, наш округ до недавнего времени был отстающим в этой сфере?

В.Д: Тут «отстающий» слово не подходит, потому что у нас вообще не было этого вида помощи. Это не говорит о том, что наши жители были лишены такой возможности, потому что мы их посылали в федеральные центры, где они могли получить этот вид помощи. Но, как вы понимаете, конечно, это разные условия, когда человеку необходимо ехать в другой центр, или он может получить эту помощь на месте. Тем более у нас в стране только 10 процентов потребности перекрыто этим видом помощи, то есть только каждый десятый нуждающийся получает этот вид помощи.

Ю.Н: А 90 процентов оставшихся в итоге умирают, получается?

В.Д: Не умирают, конечно. Они стоят на листе ожидания. Летальность в листе ожидания у нас 30 процентов. Это очень высокий показатель. Умирают не все, но доступность в связи с отсутствием подобных центров, в том числе и на нашей территории, значительно снижена.

Ю.Н: То есть актуален для нас, для Сургута этот вопрос?

В.Д: Он актуален для всей страны в целом. 10 процентов у нас, а в Европе – 50 процентов нуждающихся. Даже в развитой Европе только половина нуждающихся получает помощь. Это и говорит о чрезвычайной актуальности решения этого вопроса, развития службы трансплантологии у нас в стране и у нас в регионе в частности.

Ю.Н: По каким направлениям наибольшее количество нуждающихся? Какой орган, так скажем, наиболее востребован?

Михаил Лысак. Фото Ирины Швец

Михаил Лысак: В РФ, как и во всем мире, на первом месте - это почка. Около 85 000 операций в год выполняется в мире именно по трансплантации почки. На втором месте печень, сердце, поджелудочная железа, или почка и поджелудочная железа у пациентов с сахарным диабетом с осложнениями в виде почечной недостаточности. Ну и легкие и наименьшее количество лиц в листе ожидания, по крайней мере в РФ, на кишечник – тонкая кишка.

Ю.Н: Странные, конечно, цифры: 10 процентов у нас и 50 процентов в Европе. Что же тогда тормозит, если у нас такие огромные запросы?

В.Д: Тормозит прежде всего недостаток доноров. Для того чтобы кому-то пересадить, его нужно где-то взять. Есть три категории доноров: живые – родственники кровные, которые могут отдать почку, часть печени. Но они не могут отдать сердце или поджелудочную железу, не могут отдать оба легких. Вторая – асистолические доноры, когда человек умер от остановки сердца и у него можно взять почку. И доноры со смертью мозга – это тот же самый труп, только смерть наступила в связи с гибелью головного мозга. Если говорить о живых донорах, то у нас их количество немного ниже, чем во всем мире, это связано с рядом факторов. Что касается второй и третьей видов доноров, у нас их крайне мало. Вот в Европе таких в среднем 30-40 процентов доноров на миллион населения. У нас 3-4 процента, в Москве немного выше – 5 процентов. Конечно, есть и ряд других факторов. Но с моей точки зрения, чтобы сдвинуть с места это направление в медицине, надо решить проблему донорства. Думаю, наша передача, наш разговор внесет свою лепту, по крайней мере, для нашего региона, что люди не будут бояться быть донорами.

Ю.Н: Если человек уже при смерти или умер, ему уже говорить о боязни стать донором поздновато. Так все-таки, какая тут проблема?

В.Д: Я говорю не о нем, а о родственниках.

Ю.Н: Проблема этическая – и в законодательстве, правильно я понимаю? Нельзя просто взять у умирающего почку и пересадить тому, кто нуждается?

М.Л: Совершенно верно. В первую очередь эта проблема этического характера. Проблема доверия нашим медикам и здравоохранению в целом. С точки зрения закона здесь никаких проблем и противоречий нет. У нас есть два основных закона. Закон о трансплантации органов и закон об охране здоровья, в которых четко прописано, что у нас существует система презумпции согласия, то есть априорно наши граждане согласны быть донорами. Вот отношение к этому людей, нашего общества, оно неоднозначно. Недавно Левада-центр проводил исследование - 43 процента нашего населения согласны быть посмертными донорами. Хочу сразу пояснить, что у умирающего человека мы никогда не забираем органы.

В.Д: Хочу прокомментировать слова Михаила Михайловича об этих 43 процентах. Дело в том, что эти 43 процента в среднем, а вот готовность отдать орган чужому человеку – 18 процентов. Готовность отдать детям – чуть больше 80 процентов. Чтоб мы не жили радужными надеждами о том, какой у нас бескорыстный народ.

М.Л: Хочу сказать еще следующее: на самом деле по данным статопроса подавляющее большинство наших граждан прекрасно понимают важность этой проблемы. И вот такой пример, мы единственная страна, страна-лидер в отношении донорства живых людей. Наши граждане в отношении живого родственного донорства прекрасно понимают значимость этой проблемы и всегда готовы на самопожертвование и дачу органов для своих близких родственников для того, чтобы те жили и не погибли от дисфункции неработающего органа. Вот здесь на первый план становится элемент доверия. На сегодня существуют разные мнения, что у нас есть черная трансплантология, о том, что у нас существует продажа органов. Хотя РФ подписала конвенцию о запрете торговли органами.

Ю.Н: Проще говоря, по законодательству вы имеете право взять орган, но при этом родственники могут наложить вето?

В.Д: Понимаете, родственники не могут наложить вето. Согласно закону мы не должны спрашивать разрешения у них. Мы не имеем права брать органы только в том случае, когда человек выразил свою волю и эта воля доведена до врачей.

Ю.Н: Тогда не понимаю, в чем проблема: можно брать орган по закону, можно не спрашивать родственников, но при этом он не берется…

В.Д: Проблема-то в том, что у нас вообще не было этой службы. И проблема в том, что у нас обеспеченность оказания крайне низкая в стране. К сведению, за прошлый год у нас институт трансплантологии выполнил больше всех в мире пересадок сердца. Просто нужно сделать так, чтобы центры были в каждом регионе. Почему мы на этом заостряем внимание сейчас: у нас небольшой город, все друг друга знают, все на виду. Не хотелось бы, чтобы после первого забора органа покатился вал жалоб, претензий и так далее.

Ю.Н: Понятно. По поводу оборудования – насколько я понимаю, должно быть свое отдельное передовое оборудование. Как с этим дела обстоят? Программа региональная, она финансируется окружным правительством?

М.Л: Хочу сказать, что трансплантационная служба не будет базироваться только у нас в Сургуте, дело в том, что этой проблемой занимается весь округ. Мы будем заниматься сейчас согласно дорожной карте до 2018 года только лишь координацией и забором органов. Окружная больница Ханты-Мансийска, в которой базируется трансплантологический центр, будем выполнять имплантации забранных нами органов. У нас программа существует на три органа – это почка, печень и сердце. Поэтому с 2018 года по программе сердце будет подключаться наш кардиохирургический центр и наша ОКБ в отношении печени и почек. То есть в этот процесс вовлечен весь округ. Забор будет осуществляться в девяти самых мощных учреждениях нашего округа.

Ю.Н: А специалистов как готовят?

В.Д: С точки зрения оборудования для того чтобы осуществить забор, в принципе у нас большая часть оборудования есть. Ведь любая хирургическая операция состоит из стандартных элементов и стандартного технического обеспечения. А то чего нет, мы уже закупили. Любая операция по имплантации состоит из отдельных технических моментов, которые мы выполняем ежедневно. Конечно, есть какое-то специфическое оборудование, которое мы к 2018 году закупим, а Ханты-Мансийская окружная больница уже им обеспечена. Касаемо кадрового вопроса – на сегодняшний день мы успешно решаем этот вопрос: по программам у нас проучен целый ряд специалистов, мы с Михаилом Михайловичем ездили в Москву, учились в течение месяца, ряд специалистов ездили в федеральный центр обучаться. Также существует программа по обучению за границей. Так что все в этом плане неплохо.

Ю.Н: Если взять сами эти операции, насколько операции успешны? Вот есть реципиент, есть орган, на сколько после операции будет успешна его жизнедеятельность?

М.Л: Если говорить о посмертном донорстве, и на почки, то это самая простая операция, как в плане забора органа, так и в плане его имплантации. Но с точки зрения иммунологических проблем – такой пациент вынужден после постоянно принимать иммуносупрессивные препараты, которые подавляют ответную реакцию организма на присутствие чужеродного агента в виде белка и, грубо говоря, этого пересаженного органа. Реакция отторжения происходит в 100 процентах случаев. Но мы с этим успешно боремся. Наша задача использовать спецпрепараты, это задача трансплантологов всего мира, которые эту проблему решают. Но эта проблема в отношении почек пожизненная. Почка лидер в сроках функционирования, максимальный срок составляет на сегодня 45 лет. Это очень большой срок для функционирования органа. В отношении печени срок несколько меньше, но при этом подразумевается, что этот орган будет функционировать без использования через какое-то время иммуносупрессивной терапии. В среднем пятилетняя продолжительность функционирования трансплантата при посмертном донорстве составляет 85 процентов. То есть у 85 процентов реципиентов этот орган будет функционировать пять лет и более. Это очень хороший показатель. В противном случае эти пациенты могли и не дожить до этого случая. Иногда критерии дожития до трансплантации исчисляется не годами, а месяцами и они стоят на так называемом ургентном листе ожидания и получают приоритет на этот орган, в связи с очень высокой угрозой для жизни из-за дисфункции этого органа.

Ю.Н: Погодите. Пять лет проходит и человеку нужно опять…

В.Д: Нет. Что мы пытались объяснить. Вот сто человек. Им пересадили органы. Через пять лет у 85 из них органы продолжают нормально функционировать, через десять лет - у 65-70 процентов.

Ю.Н: То есть можно сказать, что это зона риска – пять лет…

В.Д: Нет, это не зона риска. Зона риска тут всегда: ты живешь с чужой почкой и должен всегда контролировать, наблюдаться. Человек должен всегда помнить, что у него пересаженный орган. Хотя они могут и с пересаженным сердцем или печенью и рожать (женщины), жить полноценной жизнью. Но они должны наблюдаться, пить лекарственные препараты и так далее и так далее.

Ю.Н: Вы периодически отвечаете на вопросы, которые я не успеваю задавать. Все-таки, может, есть какие-то рамки, за которые людям с пересаженными органами выходить нельзя? Насколько ограниченно существование у человека?

В.Д: Мы тоже в своей жизни должны соблюдать некие нормы и правила. Они тоже в большинстве ни в чем не ограничены. Конечно, у нас люди что делают? И водку пьют литрами, и совершают чрезмерные физические нагрузки. Конечно, речь об этом не идет. Речь идет о здоровом образе жизни. Речь идет о качестве жизни. Качество жизни у пациентов с пересаженными органами приближается к качеству жизни людей, у которых свои органы.

Ю.Н: Есть ли какие-либо возрастные ограничения для доноров и реципиентов?

В.Д: Конечно, у доноров ограничения по возрасту есть. Детское донорство запрещено у нас.

Ю.Н: Я детей имел в виду в качестве реципиентов…

В.Д: Проблема как раз в том, что вопрос о детском донорстве даже не стоит. А ведь не все органы взрослого человека подходят ребенку. Даже в отношении сердца… Почему нам приходиться детей отправлять, хотя у нас очень хорошо работает институт Шумакова? А потому, что у нас в стране категорически запрещено детское донорство. А как пересадить взрослое сердце двухлетнему ребенку? Вы можете себе это представить?

Ю.Н: А в других странах как?

В.Д: Я отправляю в Италию – у них разрешено по закону детское донорство. А в отношении верхнего порога возраста – на сегодня считается оптимальным 60 лет. Хотя есть и старше доноры. Мы вот были с Михаилом Михайловичем на конференции, там представители Германии показывали бабушку, которая хочет быть донором – ей 103 года. То есть верхний предел определяется больше состоянием здоровья. А в отношении реципиентов – какие здесь могут быть возрастные ограничения? Мы не можем ущемлять человека в получении качественной помощи только потому, что ему энное количество лет.

Ю.Н: Какие условия должны быть выполнены человеком, который хочет стать донором?

М.Л: Здесь опять нужно говорить о двух категориях доноров. Если речь идет о живых донорах, то конечно критерием здесь будет и возраст, и функционирование органов. Если это касается почки, то степень функционирования второй почки, с которой он останется жить всю жизнь. Но самый важный фактор – степень соответствия антигенной структуры донора с антигенной структурой реципиента. В отношении родственников, если донором выступает мать, а еще лучше однояйцовый близнец, то здесь практически идеальная гистосовместимость. Это условие обязательно. В отношении посмертных доноров, есть возрастной ценз, есть оптимальные доноры, есть доноры с расширенными критериями для забора более возрастной категории, но опять-таки здесь во время обследования потенциального донора на предмет возможного изъятия, проводится масса лабораторных тестов, вплоть до гистологического исследования, перед тем как изъять этот орган для последующей пересадки. Поэтому и существуют листы ожидания, они составляются также на основании антигенной структуры каждого реципиента. И любому реципиенту орган от данного донора, конечно, не подойдет. Из списка будут отобраны реципиенты или реципиент, у которого по гистосовместимости будет оптимальное соотношение антигенов, соответствующих донорскому органу.

Ю.Н: Вопрос с сайта. Наш читатель Альберт Леонов иронизирует: «Вот интересно, когда мозг научаться пересаживать? Думаю, на такую пересадку много было бы желающих (своего если нет, то у умного позаимствовал)…

В.Д: Вы, наверное, слышали о пересадке головы. Вот интересно, кто из них будет донором, а кто реципиентом? С точки зрения сегодняшнего дня это нереально.

Ю.Н: Я как раз эту новость и имел виду. А вот вообще, нужно ли это делать…

В.Д: Вот у кого-то есть голова с мозгами, а тело разрушено, а у другого есть тело, но нет головы. Конечно, сточки зрения перспективы, когда-нибудь это будет. Но не с точки зрения сегодняшнего дня. Что касается мозгов, то этот вопрос нужно решать другими способами: вести здоровый образ жизни, много читать, развиваться и так далее и так далее.

Хочу еще сказать следующее. Медицинская общественность тоже должна быть готова. Основной вид доноров – доноры со смертью мозга. Мы не в состоянии будем работать в том случае, если не будет взаимопонимания со стороны врачебного состава донорских баз. Есть потенциальный донор, это я привожу пример, в больнице, зачем врачам им заниматься, да? Диагностировать смерть мозга, подвергать себя возможным жалобам со стороны родственников, тяжбам… Мы будем лечить его дальше, капать, хотя мозг умер, будем этим дальше заниматься…

Ю.Н: Подождите, если мозг умер…

В.Д: И что? Аппарат за него работает, у него отмер только мозг, а в организме давление держится… Мы же не можем сами ездить по больницам и ставить диагнозы «смерть мозга» с точки зрения закона. Это прерогатива того лечебного учреждения. А врачам этого лечебного учреждения не очень хочется этим заниматься. Понимаете мою мысль? И мы остались без донора. Как решить эту проблему?

Ю.Н: Эта проблема всеобъемлема?

В.Д: Да. Хочу привести пример Белоруссии. Они в течение пяти лет достигли уровня донорства Европы. Хотя у них еще семь лет назад уровень донорства был ниже чем у нас в стране. Все решилось очень просто. Был изменен закон, и теперь, если есть потенциальный донор и врачи им не занимаются, их обвиняют в неоказании помощи тому больному, которому нужна пересадка органа. Они изменили законодательство и это позволило сразу достичь европейского уровня.

М.Л: Внесу еще раз ясность. Человек, находящийся в коме, – это живой человек. У нас существуют два варианта смерти человека: первый это тот, к которому мы привыкли – смерть на фоне необратимой остановки сердца. Мы все привыкли, что смерть наступает тогда, когда остановилось сердце. Но мы не привыкли думать, что смерть наступает и в том числе, когда погиб мозг. Когда останавливается сердце, существует такое понятие как клиническая смерть, при которой мозг еще не погиб. И своевременно проведенные реанимационные мероприятия могут оживить человека. А существуют те категории людей, которые умирают посредствам смерти головного мозга – это уже абсолютно необратимая ситуация, несмотря на то, что сердце еще какое-то время работает.

В.Д: Причем этот период может быть достаточно продолжительным, когда мозг умер, а сердце работает. А мы поддерживаем его при помощи различного рода препаратов и систем. Хотя в принципе это неправильно. Тут можно поставить знак равенства между смертью мозга и безвозвратной остановкой сердечной деятельности.

Ю.Н: Тогда какие могут быть у врачей, которые диагностируют смерть мозга, опасения?

М.Л: Дело в том, что сейчас, на тех донорских базах, где будет констатироваться смерть человека на основании смерти мозга – это будет всегда осуществляться не безотносительно нашей трансплантологической активности. В нашей стране так принято, что мы констатируем смерть мозга в отношении тех людей, которые уже рассматриваются как потенциальные доноры. И вот здесь у лечебного учреждения могут возникнуть опасения, страх, что у родственников могут появиться какие-либо неправильные подозрения. Мы уже пережили в 2014 году трансплантологический кошмар, когда трансплантологов обвинили в забое органа у заведомо живого человека, когда сердце работает, а мозг мертв. К этому сложно привыкнуть не только рядовым гражданам, но и людям с медицинским образованием. В таких случаях мы теряем золотое время, когда сердце работает – оно снабжает и поддерживает другие органы, которые в этот момент можно трансплантировать. А когда оно умирает – можно использовать только почку. Мы просто упускаем время.

В.Д: Хотел бы подчеркнуть. Здесь смерть мозга сама по себе, трансплантация сама по себе. Не нужно их связывать. Во всем мире есть факт смерти мозга, но не в контексте трансплантологии. А в контексте того, что человек умер. Человек умер, и не нужно на него «тратить» материальные средства, потому что это пустая трата. Во всем мире ставится диагноз смерти по факту смерти мозга, но в нашей стране до последнего времени этого практически не было. Мы тратили значительные материальные средства, просто выливая их «в унитаз».

Ю.Н: Как же тогда повернуть мнение общественности?

В.Д: Вот мы сейчас в вами этим и занимаемся. До разговора с нами вот вы задумывались о смерти мозга?

Ю.Н: Ну, про смерть мозга в принципе я знал, но никогда не задумывался об этом…

В.Д: Тогда вы прогрессивный человек, потому что большая часть людей, даже часть медицинских работников, скажу вам по секрету, об этом не знало.

Ю.Н: Помимо информирования населения и медицинского сообщества, еще какие мероприятия, акции можно организовать? В отношении просвещения людей, изменения общественного мнения…

М.Л: Мы сейчас работаем на основании закона еще 1992 года, возможно в ближайшее время мы станем свидетелями принятия другого закона. Кстати, мы наконец-то избавимся о таком понятии как трансплантационный туризм, если будет принят этот закон. Особенно это касается наших детей российских, поскольку тогда у нас будет уже законодательно принято рассмотрение вопроса и констатации смерти мозга у подростков. И в таком случае у наших детей, особенно у раннего возраста, которому по биометрическим показателям мы не можем пересаживать орган взрослого человека, в частности сердце взрослого человека. Тогда эта проблема будет отчасти решена. Но самое главное в этом проекте закона – прописаны регулирующие механизмы прижизненного волеизъявления человека на посмертное донорство. То есть человек при жизни имеет право выразить как свое согласие, так и свое несогласие. Сейчас существуют две системы: есть открытая система и закрытая. Открытая – это когда человек носит различные пластиковые карточки с собой, или на водительских правах указывается, что человек донор. Вторая, закрытая система, доступна только представителям профессионального сообщества, только трансплантологам.

Для нас важно, если все станут активны, вся информация будет в базе. Если человек не желал быть донором при жизни – мы не будем его рассматривать как потенциального донора. Если он изъявил желание – нам становится значительно легче работать. И тогда презумпция согласия работает очень хорошо, потому что человек сам при жизни изъявил и эта информация есть у нас в базе данных. Такие системы существуют за рубежом, в европейских странах. У нас пока такой системы нет.

В.Д: Мы же говорили о смерти мозга. Так вот, тут только просветительская работа для населения и среди врачей поможет нам внедрять диагностику смерти мозга. Только просветительская, потому что закон в этом плане есть, инструкции есть, осталось за малым – их выполнять. И чтобы со стороны населения не было, так сказать, каких-то парадоксальных реакций, когда они, например, увидели, что у его родственника сердце бьется, аппарат дышит, а ему поставили смерть мозга.

Ни один человек в мире после констатации смерти мозга на сегодняшний момент не ожил.

Ю.Н: Последний вопрос — по поводу начала работы этой программы: в первую очередь будете разгружать сургутский центр диализа?

В.Д: Вы о пересадке почек?

Ю.Н: Да.

В.Д: Да, я думаю, первой будет именно пересадка почек, причем первой будет родственная пересадка. Конечно, нужно пригласить специалистов с большим опытом, несмотря на то, что мы владеем технологией. Пригласить специалиста можно только на плановое вмешательство, каковым и является пересадка от живого донора. Думаю, до конца этого года у нас уже будет проведена первая подобная операция.

Ю.Н: Какие прогнозы на следующий год? Сколько человек обретут «новые» органы?

М.Л: У нас в отношении донорской активности наши донорские базы, в общем-то, перекроют средний российский показатель в течение года. Но это, опять-таки, наши теоретические раскладки и предположения. Мы предполагаем посмертное донорство, если мы внедрим констатацию смерти человека на основании смерти мозга, и будем использовать мультиорганные заборы, то в этом случае у нас количество посмертных доноров на миллион населения будет не менее 5 процентов, что уже выше, чем общероссийский показатель. Мы на это рассчитываем. Здесь работа зависит не от нас, а от наших донорских баз.

Ю.Н: На этом, думаю, и закончим. Сегодня у нас в эфире были два выдающихся врача: Владимир Дарвин, главный хирург Сургутской ОКБ и Михаил Лысак, руководитель Центра координации органного донорства Сургутской ОКБ. Спасибо вам за интересную беседу! До свидания.



16 октября 2015 в 11:30, просмотров: 8397, комментариев: 3



Топ 10

  1. ​Из адидаса в абибас 904
  2. ​Экологическая катастрофа на Бардаковке 687
  3. ​Югра может быть туристической Меккой, но без логистики она никому неинтересна 511
  4. Гендиректор компании из Югры уклонялся от оплаты более 60 миллионов рублей налогов 500
  5. ​Майская распродажа квартир: скидки до 1 миллиона 466
  6. В Ханты-Мансийске посадят 300 тысяч цветов 441
  7. ​Сбер получил ведущую международную премию в сфере дизайна 350
  8. В Сургуте мужчина приставал с расспросами к несовершеннолетней девочке, а потом погнался за ней // ВИДЕО 330
  9. В Сургуте 13-летний ребенок переходил дорогу в неположенном месте и попал под колеса «Лады» 293
  10. Наталья Комарова проведет прямую линию на темы поддержки югорских товаропроизводителей и импортозамещению 194
  1. В Сургуте разбился мужчина, выпавший из окна многоэтажки 2638
  2. ​Подросток угодил под колеса иномарки в Сургуте 2241
  3. Должность главного архитектора Сургута занял бывший юрист 2195
  4. Сам себе враг 1977
  5. ​Сургутянка получила премию Фонда Осаму Шимомура 1880
  6. В Сургуте врачи спасли выпавшего из окна ребенка 1789
  7. В Нижневартовске третий день подряд ищут пропавшего подростка 1648
  8. ​Россия «унитаризируется» – последние остатки власти уходят от избираемых депутатов к назначаемым чиновникам 1640
  9. ​Проверочная мания 1550
  10. Масочный режим в Югре снова продлили 1526
  1. «Самая большая трагедия — расчеловечивание человека, приведение его в состояние злобного зверя, способного всех изничтожить» 8158
  2. Имя им — легион 8063
  3. Дедушка Атанас 7349
  4. ​Вечная пилюля 5098
  5. «Мне хочется, чтобы искусство попало в Вечность, а не в какую-то конкретную действительность» 4968
  6. В Нижневартовске ночью загорелся военкомат - на месте нашли «коктейли Молотова» 4781
  7. ​Остановить вечный двигатель 4507
  8. ​Ледоход в Сургуте начался 4119
  9. ​Совесть Атанаса 3963
  10. Как и зачем голосовать за благоустройство — замдиректора ДАиГ Сургута Алексей Усов 3725